budgawl (budgawl) wrote,
budgawl
budgawl

Categories:

История трех задержаний

Еще немножко об опасностях, поджидающих туристов и фотографов в нашей стране.
У меня для вас есть три фантасмагорические истории задержания за "съемку запрещенных объектов" - о том как все началось, чем продолжилось и что было в Беларуси задолго до событий последних недель.



Напомню хронологию событий:
27 февраля четыре часа в опорном пункте в Первомайском отделении РУВД провел сотрудник "Комсомольской правды" в Белоруссии", после того как сфотографировал новую подсветку здания Академии наук на проспекте Независимости в Минске. Милицию вызвал охранник. Сотрудники правоохранительных органов задержали Дмитрия Ласько для установления личности. Позже фотограф рассказал, что "милиционеры сослались на какое-то постановление Министерства внутренних дел Беларуси от 25 февраля 2015 года, в соответствии с которым якобы запрещено фотографировать административные здания".
2 марта в Глубоком независимого журналиста, члена ОО "БАЖ" Дмитрия Лупача не впустили в райисполком с фотоаппаратом Nikon в сумке. Милиционер заявил, что "с профессиональными фотоаппаратами" вход в райисполком запрещен, сославшись на распоряжение управделами райисполкома.
4 марта за съемку здания и помещения суда Заводского района Минска задержали фотокорреспондента Владимира Гридина. В милиции задержанный провел около полутора часов. Более того, его заставили удалить снимки. По словам Владимира Гридина, в УВД ему пояснили, что снимать здание и помещения суда было нельзя, потому что есть некий список зданий, снимать которые запрещено. Как пояснила пресс-секретарь Верховного суда Юлия Ляскова, сам процесс корреспондент не снимал, а стал фотографировать конвоиров в коридоре, когда они поднимали обвиняемого по другому делу.
7 марта в Ивье за фотографирование административных зданий задержали нас с alkobugi за фото РОВД и прокуратуры, т.к. якобы существует некая ориентировка на подозрительных туристов, интересующихся объектами МВД.
9 марта в соцсетях появилась та самая "ориентировка" / "запрет" на съемку. Внутренний  документ за подписью зам. министра МВД Мельченко от 25 марта предписывает "в целях исключения провокаций" осуществлять подробное разбиратьство по всем случаям съемки административных зданий. Так же в документе говорилось о задержании подозрительного гражданина РФ в Лоеве, который интересовался зданиями вокзала, РОВД и военкомата.
10 марта журналисты нашли того самого лоевского "фотографа". Им оказался российский геолог, которого 23 февраля задержали в Лоеве и посадили на 10 суток.
А кроме того, 28 февраля в Гродно был задержан еще один путешественник, за фото исполкома и памятника Ленину.
О последних двух случаях и еще одном далее.

История, послужившая толчком к развитию всех последующих уже хорошо известных событий, произошла с  Алексеем Колесниченко, туристом и споттером. Особенно рекомендую ознакомиться с ней тем, кто посчитал его настоящим "шпионом", готовящим вторжение вежливых пополченцев и прочих гибридных туристов.
Публикую с небольшими корректировками с разрешения автора.







День первый

В понедельник, 23 февраля, в четыре утра я на поезде приехал в Гомель из Киева. Погулял по центру часа полтора, посидел в кафешке до ее закрытия в шесть утра, съел два из пяти бутербродов, которые накануне мне приготовил друг в Киеве, и меня понесло дальше. Ближайшим крупным населенным пунктом на пути был Лоев, в 100 км южнее Гомеля. Следующим на моем туристическом пути должен был стать Брагин, который раньше входил в Чернобыльскую зону отчуждения, но моя дальнейшая судьба сложилась иначе.

На часах было ровно девять утра, когда в Лоеве ко мне подошли двое белорусских ментов (по-белорусски – мiлiцыя) и попросили предъявить паспорт. Тогда я не мог представить, что по свой воле из Лоева я уеду только 5 марта. Я предъявил свой российский паспорт, после чего мне предложили пройти в ОВД. Я прошел, меня пробили по базе данных и вроде бы готовы были уже отпустить, но, как метеорит в Челябинске, на мою голову упала необходимость также поговорить с начальником Лоевского ОВД. Ждать его пришлось три с половиной часа.
Через некоторое время после того, как он приехал, меня проводили в его кабинет на втором этаже и начался разговор. "Зачем приехали, сколько дней находитесь в Беларуси, зачем ездили в Украину, в каких городах были" – это около двух процентов вопросов, которые он мне задал минут за сорок нахождения в его кабинете. Все вопросы были однояйцевые, находились в одной ментовской плоскости, если не лежали на одной прямой. Я отвечал также прямо (играли когда-нибудь в пинг-понг?), кратко и не раздумывая, поскольку скрывать мне было совершенно нечего.
Затем этот опорно-двигательный аппарат с погонами взял мою мыльницу и вызвал в кабинет своего подчиненного, похожего на типичную канцелярскую крысу, поскольку необходимых клеток для того, чтобы включить мыльницу и посмотреть фото, у ментовского главаря Лоева явно не хватало. Крыса, похоже, уже давно научилась пребывать под страхом расстрела и теперь ювелирно вписывалась во все контуры тени своего диктатора. В фотоаппарате на тот момент оставались фотографии из Киева и несколько ночных из Гомеля. Разумеется, все они вызвали подозрение. Нельзя же просто так гулять по Гомелю в пятом часу утра и фотографировать тротуарную плитку на набережной! Или снимать на видео, как в аэропорту в Жулянах приземляется самолет! Естественно, я вызываю огромные подозрения, никак иначе.

Примерно через час после разговора в кабинете начальника ОВД г. Лоева приехали из Гомеля двое сотрудников КГБ, специально по моему делу (хорошо вдумайтесь в этот факт). Правда, во время допроса лично мне они это не сказали, но я стоял и плевал в потолок возле дежурки, когда КГБшники приехали и сказали дежурному: "Мы из КГБ". "Мы вас давно ждем", - ответил дежурный. Полчаса они с начальником ОВД что-то там в кабинете обсуждали. Пришло время и мне пройти в кабинет, и меня потащили по второму кругу: "Зачем приехали в Беларусь, сколько дней находитесь, зачем ездили в Украину, в каких городах были", и далее по списку.
Надо сказать, их вопросы были больше похожи на логическую цепочку, которая могла бы очень быстро вывести на чистую воду любого допрашиваемого, если бы ответы отличались от действительности. Теперь вопросы находились в разных плоскостях, которые неизбежно где-то пересекаются, а места пересечений должны подходить стык в стык. Конструкция вопросов была создана таким образом, что любая несостыковка должна выдавать себя с ног до головы. Однако, я был непробиваем. Все ответы были краткими, исчерпывающими и, самое главное, правдивыми. Через полчаса старший КГБшник (второй, похоже, был его ассистентом) сделал заключение: "Подумайте, что вы нам не рассказали. Характер ваших поездок и фотографий говорит о том, что вы не просто турист". "Конечно", - подумал про себя, "самолеты-музейные экспонаты, тротуарную плитку и дорожные знаки могут фотографировать только террористы из России, кто же еще?" На этом КГБшники меня отпустили. Почему, вызвав подозрения, они меня отпустили и отдали в руки ментам из Лоева, я не понимаю до сих пор. Менты же из Лоева составили на меня протокол о задержании и обвинили меня по статье 17.1 КоАП Беларуси: выражение нецензурной бранью при задержании, чего в действительности не было. По закону меня ждал суд, который устроили мне в тот же день.

Перед судом один из ментов, который меня задерживал, начал опись моих вещей. На часах было где-то 17 часов. Были приглашены понятые. За полчаса не удалось описать и половины вещей (их только у меня в рюкзаке было около ста пунктов, а еще тачка со всей дорожной снарягой), а суд закрывался в 18. Прекратив на пол-пути это гиблое дело, меня повезли в суд Лоева. Начался он быстро. В суде было два человека: собственно судья и его секретарь (она записывала все показания). Сначала спросили все обстоятельства задержания, затем пригласили одного из ментов, который меня задерживал, и начали опрашивать его. Тут-то мент и сказал, что я при задержании "выражался нецензурной бранью", даже написал на бумаге, что я "говорил". Такой наш худой мир, друзья мои.
После всех показаний судья удалился для вынесения постановления и вернулся через пятнадцать минут. Его вердикт был таким: нужен был второй мент, который меня задерживал. Таким образом, суд был перенесен на следующий день. Я тогда себе не представлял, где мне нужно будет провести ближайшую ночь, а затем десять суток. После закрытия суда в 18 часов меня снова повезли в лоевскую милицию. Опись моих вещей началась с нуля уже при других понятых и заняла часа полтора. Было описано абсолютно все, от начала и до конца, вплоть до, скажем, нитки для чистки зубов и грифелей для механического карандаша. Если описывался телефон, то он разбирался и переписывался его заводской номер, номер сим-карты, название сотовой сети и т.д. А ведь у меня еще был планшетник, фотоаппарат и куча другой техники. В это время я доел остальные три бутерброда, которые мне приготовил друг в Киеве. Таким образом, пять бутербродов – это было все, что мне удалось поесть в тот день.

Стемнело. Затем началась процесс снятия отпечатков пальцев и продолжался около часа. Следующим пунктом шло дело по аресту моей тачки. Она все это время стояла на обочине по другую сторону улицы напротив лоевской ментовки. Мы пошли к ней с двумя ментами. Один из них сел за руль и мы заехали во двор ментовки. Начался арест и этого моего имущества уже при других понятых. Арест занял минут сорок. В документах отмечалось: название фирмы аккумулятора, название фирмы резины, наличие или отсутствие зеркал, антенны, ковриков, домкрата, огнетушителя, состояние кузова, стекол, фар, тип двигателя, коробки, тип охлаждающей жидкости (!!!), чехлы на сиденьях и очень много подобной хрени. Все расписывались в документах как положено. Потом тачка была обернута вокруг почтовой ниткой, в местах узлов был налеплен пластилин и поставлен штамп (какой век на дворе?). Дело завершилось где-то в 22 часа с копейками. В дежурке составили на меня какую-то бумагу о задержании и, как мне сказали, отправили ее по факсу в посольство России в Минске. Затем меня посадили в Приору и повезли в Гомель, изолятор временного содержания. В Гомель приехали ближе к 24 часам. Меня отвели в дежурку, взяли документы у конвоя и приказали раздеться и сложить все вещи на стол. Ну, я такой раздеваюсь, складываю вещи на стол, мент изолятора такой в резиновых перчатках все смотрит, проверяет на наличие разных предметов, а потом говорит: трусы до колен и приседай пять раз. "Это еще зачем?". Понимание пришло не сразу. Уверен, поймете и вы, друзья мои. Мне приказали одеваться, правда, ремень от штанов и шнурки от ботинок пришлось вытащить и сдать вместе с другими вещами. Кстати, в дежурке изолятора опять начали опись всех моих вещей, с нуля. Разница состояла лишь в том, что не было понятых. Дежурный посоветовал взять с собой шапку, зубную щетку и пасту. С этим набором необходимого меня повели в камеру на третий этаж. До этого я почему-то относил себя к вип-арестованным. Я, так сказать, из России, достаточно интеллигентного вида и этих фактов, как я думал, хватит, что бы выделить мне отдельную камеру. Но я ошибся. Когда меня завели в камеру, я был, мягко говоря, шокирован. В четырехместной камере на сцене (это такой подмосток над полом) на матрасах лежало три тела примерно одинакового возраста, где-то 50 лет плюс минус. Они не спали. Я испугался. Стою такой, между дверью и сценой и не могу ни сказать ни слова, ни пошевелиться. Меня приводила в ужас та мысль, что мне придется здесь спать. Матраса, подушки и белья у меня не было (это все дали на следующий день), только шапка, зубная щетка и паста. Дышать было трудно, воздух был прокурен, причем до такой степени, что в каждой молекуле воздуха содержалось по два электрона никотина. Я был сильно уставшим. Напомню, в тот день в 4 утра я приехал на поезде в Гомель из Киева. Я лег на сцену, подложил под голову шапку и уснул горьким сном.

День второй

Для меня он начинался в изоляторе Гомеля. Ночью спал крайне плохо. Еще бы, первый раз в жизни в изоляторе, без матраса и белья, с воздухом для камеры пыток. Меня это убивало в первую очередь морально. Я не должен был там находиться! Я каждую секунду ждал, когда меня заберет конвой, поскольку в Лоеве был назначен суд на десять утра, но в нужное время не приехал. Все это время я пребывал в другой, неземной и перевернутой плоскости. Больше всего меня разбирала по частям неопределенность, похожая на адскую зубную, но только душевную боль. Я даже боялся рассуждать, что со мной будет дальше. Ни на секунду меня не покидала призрачная надежда на то, что я сегодня освобожусь из намертво сжатых челюстей белорусского правосудия. С одной стороны, вчера КГБшники меня отпустили и, как мне тогда казалось, это значило, что у них все вопросы в отношении меня были сняты. Иначе почему я не поехал с ними "в здание на Лубянке"? С другой, на меня был написан фальшивый протокол о задержании и инкриминирована статья КоАП Республики Беларусь и я тогда еще не понимал зачем. Каждая минута тогда стала для меня вечностью. Приехали за мной только в 12:53. Очень хорошо помню, как зубная боль была снята словами: "Колесниченко, с вещами на выход". Я получил глоток свежего, кристально чистого и нового воздуха надежды. Тогда мне хотелось верить, что конец стал на шаг ближе. Конец, может быть и стал на шаг ближе, но в итоге шагов до него было в десять раз больше, чем я думал, но об этом позже.
Меня отвели на первый этаж в дежурку, снова заставили раздеться и приседать, потом меня забрал конвой из Лоева и посадил в ту же приору, на которой я приехал в Гомель. Через час мы приехали в Лоев. Суд был перенесен. На этот раз пришел второй мент, который меня днем раньше задерживал. Фальшивое и грязное до омерзения белорусское правосудие надо мной вступило в новую фазу. Теперь второй мент давал против меня показания и тоже написал на листе бумаге слова, которые я "говорил" при задержании. Разумеется, показания с первым совпали слово в слово (кто бы сомневался!). Теперь у судьи не было сомнений в кристальной чистоте показаний белорусских ментов. Через полчаса судья вынес постановление: арестовать меня на десять суток, начало ареста считать с момента задержания.
Я, мягко выражаясь, ох..л. Забыл, что такое слова и как их надо произносить.
Теперь я был обречен на возвращение в гомельский изолятор. Через некоторое время для меня снова выделили конвой, только на этот раз "дали" не приору, а буханку с обезьянником, в котором и пришлось ехать в Гомель. Реальность и осознание происходящего размазывали меня по грязному и вонючему асфальту на многие кварталы. День закончился в той же камере, где и начинался, в компании моих "знакомых". Теперь я точно знал, что проведу здесь оставшиеся восемь суток.


День третий

В 8:30 началась проверка.

Сделаю отступление. В изоляторе временного содержания проверка железно проходит 2 раза в день в 8:30, утром и вечером. Как это выглядит: открывается дверь в хату и все арестованные (не путать с заключенными!) выходят в коридор, руки надо ставить (или ложить?) на стену. Один сотрудник ИВС по очереди всех обыскивает и сканирует металлоискателем. Другие три (одна из них железно женщина) заходят в камеру и переворачивают все вверх дном. Все, кто смотрел "Побег из Шоушенка", хорошо помнят сцену, когда в камеру к Энди первый раз приходит начальник тюрьмы. В это время охранники, один из которых был капитан охраны, обыскивают камеру и превращают все содержимое в котлету. Гомельский ИВС в этом плане мало чем отличается от Шоушенка. Следовательно, если есть какие-либо вещи, то лучше перед проверкой их самому разложить на матрасе, чтобы охране проще было смотреть, иначе в этом "помогут". При проверке зачем-то по сцене бьют деревянным молотком, так и не понял, зачем, и никто, с кем я общался, не знает. В коридоре для арестованных после обыска звучит команда развернуться и многообещающее "вопросы есть?". Иногда вопросы у меня действительно были. После звучала команда зайти в камеру и дверь в хату закрывалась. Примерно в девять приносили завтрак. Здесь я сделаю еще одно отступление. Надо сказать, жрачка в ИВС была относительно достойной. Недосоленную или пересоленную кашу или суп я оставлю за скобками, однако еда была сытной! Если был, скажем, борщ, то он представлял не подкрашенную и подсоленную жижу, а реальный борщ, пусть и без мяса. Порции были более чем необходимого размера, по крайней мере, для меня. А я, как известно, всегда хочу есть. Не хочу есть только ближайшие полчаса после двойной русской порции, остальное время я хочу есть. Не понимаю людей, которые не хотят есть. Жаль только чай давали только на завтрак, а я чай люблю. На обед из напитков был кисель, а на ужин молоко, которое лучше сразу вылить, иначе дристать придется до утра. И еще одно отступление. За все время, проведенное в ИВС, я успел поговорить с семью арестованными (им не позволяют сидеть в одной камере постоянно, время от времени переводят). Все были адекватные, в обычной жизни не скажешь, что имели проблемы с законом. У каждого они свои, и почти у каждого такие же абсурдные, что и моя.

Закончилась проверка, завтрак, обед наступил для меня относительно быстро. Совершенно неожиданно открылась дверь в хату и я услышал: "Колесниченко, на выход, без вещей". Меня обыскали с металлодетектором (без этого никак) и повели на второй этаж (моя камера находилась на третьем), в следственный кабинет. Да, пока не забыл, сделаю еще одно отступление.

В камере нет часов, зато есть радио. Его включают примерно в полседьмого утра, а выключают в десять вечера. В рабочий день каждый час объявляют время после пип, пип, …, пиииииииип. Только так арестованные могут получать представление о времени.

Итак, я в следственном кабинете. Там было четыре предмета: стол, стул, стул перед столом и телефон горбачевского периода, без кнопок, с одной только трубкой, который присобачен к стене. Следователь (может это был и не следователь, не знаю, он не представился. Мне вообще за все время ни один мент и кто мне допрашивал ни разу не представился, совсем никто) был одет во все черное, сидел на стуле за столом. Второй стул (без стола) был предназначен для меня. Я на него сел и началось. "Твое (ко мне все и всегда обращались на ты, ни разу не обратились на вы) ФИО, кто родители, где живут, телефоны, чем занимаются, где работают, где я учился, работал, тема диссертации (меня все всегда в обычной жизни спрашивают тему диссертации, я долго, может всю жизнь, буду помнить тему диссертации слово в слово), кто руководитель, его данные, с кем чаще всего общаюсь (надо было перечислить фамилии и имена), чем увлекаюсь, где работаю, должность, лаборатория и т.д. и т.п. Все вопросы, заданные мне следователем в тот день, я уже не вспомню. Следователь все записывал ручкой на бумаге А4.
Одним из последних был вопрос: "Ты ничего не хочешь мне рассказать о девушке, которая передала тебе книгу с детективом?" "Я совсем не понимаю, о чем вы говорите". Следователь посмотрел на меня прожженным и отчасти стальным взглядом, который, похоже, не раз в жизни видел выбивание показаний, и сказал: "Что мне сделать, что бы ты понял?", – и делает тяжелую и долгую затяжку сигаретой. Надо сказать, тут я реально подсел на очко. Я прекрасно понимал, что здесь и сейчас легко могло начаться выбивание показаний. Однако, этого не произошло. Следователь меня отпустил спустя примерно час после начала беседы.
В тот день я не смог расслабиться. Разговор со следователем снова погружал меня в пугающую черную мглу неизвестности, поскольку теперь я точно понимал, что мое дело в КГБ вышло на новый виток, хотя утром еще точно был уверен, что дело ограничится восемью оставшимися скучными сутками и моя жизнь продолжится. В тот день приходило понимание истинной причины моего пребывания в ИВС: спецслужбам надо было меня продолжать допрашивать. Не буду описывать мои рассуждения и возможные пути моей судьбы хотя бы потому, что все мои мысли уже точно не помню. Сегодняшний следователь был самой темной личностью, с которой мне пришлось общаться во время моего ареста. Это вызывало дополнительную тревогу внутри меня. Читать газеты и ужинать с аппетитом в тот вечер было невозможно.

День четвертый

Опять был допрос, начался до обеда, в том же следственном кабинете. Приходил тот же следователь (весь в черном), что и днем ранее. На этот раз разговор был короче и составил около получаса. Вопросы были другие, но не менее коварные и устрашающие. На этот раз у меня хватило наглости попросить следователя не курить, и он не курил. Жаль, что не удалось записать вопросы (бумаги и ручки у меня тогда не было) и теперь не могу их вспомнить и передать, несколько вопросов были крайне абсурдными. В конце "беседы" следователь меня проинформировал, что следующим шагом будет проверка меня на полиграфе. Мне стало легче хотя бы потому, что полиграф мне не будет задавать абсурдных вопросов, курить и подозревать меня в том, чего нет. С этими мыслями меня отвели в камеру.

День пятый

Следующий шаг в моем деле наступил на пятые сутки ареста.

Примерно в 17 вечера дверь в мою хату открылась и снова: "Колесниченко, на выход, без вещей" (когда, наконец, настанет "на выход с вещами"?!!!). Меня снова обыскали (да сколько можно?!?!?) и повели на второй этаж, в соседний от предыдущего следственный кабинет. Он был такой же: стул, стол, стул и телефон без кнопок возле стола, присобаченный к стене. За столом сидел мужичок где-то 35-40 лет. Совершенно не похож на сотрудника следственных органов (может быть, он им и не был. Мне за все время никто ни разу не представился, совсем никто), типичный препод по химии для студентов на первом курсе.
До этого полиграф (детектор лжи, ага) я видел только в фильмах, даже не гуглил этот вопрос ни разу. Раньше эта страшная машина мне представлялась в виде, скажем, какого-нибудь операционного оборудования, с кучей мониторов, системных станций и километров проводов, окутанных вокруг, в квадрат и треугольник допрашиваемого. На деле полиграфом оказались три датчика, надеваемые на указательный, средний и безымянный пальцы правой руки, а также два или три датчика на голове. Вся эта хрень проводами подсоединялась к какому-то блоку размером с домашний роутер, который одним проводом юсб втыкался в ноутбук "Леново". В ноутбук, наверное, была загружена программа, которая должна была считывать и регистрировать показания с датчиков.
Мужичок (пусть он тоже будет следователь, я ж не знаю, кто он на самом деле) вначале провел со мной небольшую отвлекательную подготовительную беседу, даже рассказал принцип работы полиграфа, видать, что бы я особо не очковал. Опрос (назвать это допросом, учитывая вчерашний, опыт, у меня уже язык не поворачивается) длился часа три. Вопросов было много и на все нужно было отвечать "да" или "нет". Третьего было не дано. Все вопросы я, разумеется, сейчас не вспомню, но вот некоторые из них: "Вы (ооооооооо, похоже, тогда все-таки прозвучало "Вы") приехали в РБ, чтобы устроить диверсию?", "вы работаете на спецслужбы России или какой-нибудь другой страны?", "вы принимали от кого-нибудь информацию, находясь в РБ?" и так далее примерно в том же направлении. Многие вопросы много раз повторялись, наверное, чтобы исключить ошибку. Следователь после опроса сказал, что на расшифровку данных уйдет часа два, завтра он сообщит результат (не мне, конечно, а кому надо). Следующие десять минут мы со следователем разговаривали, как лучшие друзья и обсуждали ситуацию на Донбассе, пока он сматывал сматывал провода, складывал датчики и закрывал винду.



День девятый
Суббота, воскресенье, понедельник и вторник прошли для меня почти незаметно. В эти дни почти ничего не происходило, разве что наступила весна и постепенно менялись сокамерники.
В среду, 4 марта, на девятые сутки моего ареста, в десять утра меня должны были выпустить, но этого не произошло. Дело в том, что когда я только попал в ИВС, сотрудник, который считал дни до моего освобождения, немного нафакапил и объявил мне дату 4 марта, хотя должно было быть 5 марта. Потом я этот вопрос несколько раз уточнял и мне все время говорили 4 марта. Ну и хорошо! Ну, мало того, что в ночь на 4 марта почти не спал, утром такой сижу и жду конца. С каждой минутой время начинает идти медленнее. Пропикало десять утра и ничего. Только теперь мне сказали, что нужно будет сидеть еще сутки. Ну пипец, а счастье было так близко! Еще сутки я не вынесу!
Вынесу, деваться некуда. Правда, выносить пришлось не только "дополнительные" сутки, но еще много чего. После обеда, не помню, во сколько, опять открылась дверь в мою хату и, надо же было такому случиться: "Колесниченко, на выход без вещей". Это еще что? Куда? Зачем? Меня же протащили даже через детектор лжи и с тех пор прошло четыре полных дня! Опять обыск и меня повели (опер Коля) на этот раз не в следственный кабинет на второй этаж, а на третий, к начальнику ИВС, как я это понял. Начальник ИВС посадил меня за стол, рядом возле окна встал опер Коля, и все началось с нуля.
"Зачем приехал в РБ, когда приехал в РБ, где работаю, в каких городах был, зачем ездил в Украину, где был, почему приехал в Лоев, зачем фотографировал административные здания" и т.д.
Часа полтора начальник ИВС (хотя я точно не знаю, мне ж никто не представлялся) мне задавал те же вопросы, что его коллеги раньше. Я ему так и сказал, что ничего нового он не услышит. Зачем он меня протаскивал вопросами по хрен знает какому кругу, мне до сих пор не понятно. Разумеется, той высоты, которая была достигнута во время моей "беседы" с КГБшниками, ему было уже не взять. Все мои показания он записывал в официальном протоколе (о, чудо! это был мой первый и последний протоколированный допрос), который я после прочтения подписал.
Опер Коля во время допроса предложил мне чай, это вообще была фантастика! Минут пятнадцать после окончания допроса начальник ИВС мне объяснял, какой я лох, потому что приехал в Белоруссию, ездил в Украину в нынешней ситуации и фотографировал урны в Гомеле. Я про себя думал, что он сам лох, потому что после того, как меня протащили через КГБ-шников и полиграф, он на что-то еще рассчитывал ("Какой недоразвитый верблюд", - подумал верблюд. "Какая уродливая лошадь", - подумала лошадь). День закончился сам по себе.



5 марта, четверг, десятые сутки ареста

Неужели конец? Прям не верилось.
Ближе к 10 утра открылась кормушка и …"Колесниченко, собирай вещи".
Еще через 2 минуты открылась дверь в мою хату и Вселенная озарилась новым светом: "Колесниченко, с вещами на выход".

Оригинал на странице Алексея  vk.com/cccp77106


Продолжение: http://budgawl.livejournal.com/103940.html

Tags: милицейские истории
Subscribe

promo budgawl december 30, 2015 00:01 36
Buy for 10 tokens
***
...
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments